– До войны мы жили, как и все: имели небольшое подсобное хозяйство, свой дом, огород, трудились на земле и верили в завтрашний день. Я гордилась своими старшими братьями Павлом и Иваном. Павел, 1912 года рождения, работал до войны в Ленинграде, потом шахтёром в Донбассе, получил серьёзную травму ноги, которую ему ампутировали. Женился, и перед войной его сыну Ване было полгодика. В действующую армию брата, конечно, не взяли, поэтому он с семьей остался в деревне.

В августе 41-ого Боханы оккупировали фашисты. Немецкий штаб и полицейский участок находились здесь же, в селе.

Люди жили в постоянном страхе: не дай Бог сказать или сделать что-то, не угодное немцам или полицаям!

В сентябре 1942 года в дом брата пришел Хайновский, начальник полиции из Хотимска (на Павла и его жену Афанасью был донос о том, что они держат связь с партизанами). Пришедший выдал себя за партизана и поинтересовался мнением о местной полиции. Сноха в сердцах нелестно отозвалась о стражах нового порядка. Под окном в это время стояли полицаи Сыроежкин и Холодов, всё слышали.

Вскоре стало ясно: расправы не избежать, но все равно не верилось, что одноногого инвалида могут забрать. Мы и подумать не могли, что угроза нависла над всей его семьёй.

В то сентябрьское субботнее утро мы с отцом сеяли в поле озимое жито. Здесь нас и застала страшная весть: семью Павла погнали в Хотимск. Держали в одноэтажном деревянном здании хирургического отделения. В числе обреченных было еще 12 человек из деревни Канавка. За несколько дней до их расстрела нам удалось забрать искричавшегося от голода и страха полуторагодовалого Ванечку, нашего племянника. Ребенка приютила и потом растила сестра снохи Марина.

8 сентября в 6 часов вечера повели людей на казнь в Ивановскую рощу. Рассказал об этом очевидец, знакомый отца, живший напротив больницы. Люди кричали, а полицейские и немцы били их прикладами.

Расстреляли брата с невесткой и других мирных жителей в «Глинище» (так называли то страшное место хотимчане). Там же и закопали.

Назавтра, 9 сентября, я понесла Павлу махорку. Полицаи передачу забрали, и в эту минуту из заколоченного окна хирургии я услышала крик: «Аня! Павла и Афанасью расстреляли! Нас поведут сегодня!».

В ужасе я рванулась к мосту! Полицай бежал за мной и бил прикладом до тех пор, пока я не перебежала мост через Беседь.

До сегодняшнего дня семья наша не знает точного места той страшной расправы. Говорят, что после войны на «Глинище» в роще находили человеческие останки.

Брат Иван, 1921 года рождения, был надеждой и гордостью родителей: учился на инженера в Минске, был примерным комсомольцем. Перед войной забрали в армию. В городе Черновицы его и застала войны. Он еще успел прислать фотокарточку, на которой запечатлён вместе с товарищем за несколько дней до войны. А 16 июля 41 года в его машину попал немецкий снаряд. Родителям рассказали о гибели сына Ивана очевидцы – ребята из соседней деревни Березки (во время войны они возвратились домой из немецкого плена и приходили к нам).

Так в первый год войны погибли два моих брата – продолжатели фамилии Кученковых.

Сестра Елизавета, 1916 года рождения, как и все односельчане, жила в оккупированной немцами родной деревне.

Шла война, испытаниям, выпавшим на долю простых людей, не было конца и края.

Страшным был угон в Германию. Более 30 человек из Боханов угнали фашисты на принудительные работы. В первый и второй угоны попали мои старшие подруги и ребята-подростки: Яненко Евгения, Сотникова Ульяна, Борисенко Савелий, Зубачева Ульяна, Коржукова Самклида, Казакова Марфа, Сотникова Ефросинья и многие другие.

Я попала в последний набор. Самым горьким и обидным было то, что забрали нас в начале сентября 1943 года, а ровно через 3 недели район был освобожден.

Хватали молодежь на рассвете. За мной пришли полицаи в 4 часа утра. Убежать было невозможно. Ломая руки, рыдая, мать собрала нехитрые пожитки: пиджачок серенький, узелок, куда положила перепечку, несколько картофелин. Полицаи били, угрожали, пинали ногами.

Кто-то из ребят успел захватить полушубок, кто-то вышитую сорочку. На ногах лапти, в руках узелки, слёзы застилают глаза. Прощаешься взглядом со всем, что видишь перед собой: покосившимся плетнем, колодезным журавлем, деревцами и даже крестами на родном могильнике...

Из Боханов молодежи было много: Яненко Николай, Сердюков Иван, Гончаров Фёдор, Ильюшкин Павел, Андрейкова Елизавета, Буденкова Афанасья, Макаренко Прасковья, Малашенко Варвара и другие парни и девчата – всего человек 15.

Дней 5 нас держали в Хотимске в бывшей еврейской школе (сегодня на этом месте аптека и жилые пятиэтажки). Трое молодых боханцов убежали. Счастливчики, они скрылись в лесу, а через 20 дней встретили солдат-освободителей и вместе с ними пришли в деревню.

А нас 9 сентября увезли на трех грузовиках в направлении станции Коммунары. По пути остановились в Боханах возле немецкого штаба. Там уже ждали нас родители. Встреча была очень короткой, а прощание душераздирающим. Мама моя бросилась к отъезжающей машине, упала. Я решила, что грузовик сбил её насмерть. Помню, что я отчаянно кричала и хотела спрыгнуть на землю, а полицай, держа за хлястик пиджака, стукнул меня по голове и пригрозил: «Молчи, дура, а то пристрелю!».

Хотелось целовать каждый пыльный кустик придорожный, каждую травиночку на родном поле. Что-то ждет нас там, в чужой стороне? Живы ли будем?

Привезли на станцию. Впервые в свои 16 лет я увидела железную дорогу, но радости от этого не было. Погрузили нас, 47 человек, как скот, в товарный вагон и… закрыли. Нет ни капельки воды, и в туалет сходить некуда. Можете себе представить всю вонь и духоту в вагоне...

Только когда привезли в Минск и поезд некоторое время стоял, охранники дали нам объедки: картошку, фасоль и остатки мяса. Мы ели их, поливая слезами, и говорили, что в Германии, наверное, и такого не увидим.

Снова повезли. Еще 8 человек посадили в вагон где-то на Полесье. Полешучки знали местность вокруг железной дороги и решили бежать. Ночью охрана не закрыла вагон, и вот первый кто-то прыгнул, но неудачно. Та девушка так и осталась под насыпью неподвижной - разбилась.

Но оставшиеся полешучки не испугались: все семеро бежали, прыгая на ходу из поезда. У нас же не было ни документов, ни сил, местности мы не знали, поэтому бежать не решились. До утра ехали в открытом вагоне. Утром охрана не досчиталась нескольких человек. Нас грозились расстрелять, но в это время сообщили, что ночью бежали все военнопленные из последнего вагона. Охрана ринулась в хвост поезда.

Ехали через Польшу, Восточную Германию. Привезли нас в Лоторингию. Лагерь, где держали в карантине, находился в Пирмозенсе. Нас остригли, помыли, прожарили одежду. Каждого сфотографировали. Оформили документы, а потом распределили на работу в разные места. Меня и Ходоренко Евдокию отправили на цементный завод в г.Райнбах (у меня сохранилось фото того времени).

Палец каждой узницы макали в чернила и приказывали оставлять отпечаток в новом паспорте. На груди или рукаве нашивка «ОST», на груди – личный номер.

Целый год я работала на цементном заводе. Рабочий день 14 часов. Кормили брюквой, в которой иногда плавала гнилая, тухлая конина, а на дне баланды – толстый слой песка, оставшийся от грязной брюквы. Хлеб с опилками – 200 граммов да 7 граммов маргарина.

3 тысячи узниц жили в бараках. Приходили с работы и буквально падали на нары, а утром снова на каторгу.

На заводе пыльно, дышать нечем, кровь сочилась с кожи лица, рук, из носа. Цементная пыль разъедала все тело, постоянно слезились глаза.

Но самое страшное – заболеть туберкулезом. Тогда – конец! Отправляли в другой, «туберкулезный» лагерь, из которого уже никто не возвращался. Еще живой тащил в яму мертвого, а потом ждал своей очереди. Туберкулезные ямы заполнялись быстро.

Осенью 1944 года стали бомбить американцы. Немцы испугались. Построили нас и погнали куда-то. Сотни километров шли мы пешком, обессиленные, голодные. У дороги искали то свеклу, то яблоко – рады были всему, что можно было пожевать и проглотить. Иногда немцы прямо на дорогу бросали нам из окон своих домов хлеб. Это было страшное зрелище: голодная толпа бросалась за корочкой. Устраивалась давка. Охранники стреляли. Остановишься, замешкаешься – тут же пристрелят.

А на ногах у нас деревяшки. Разобьются – идем босиком по дороге. Ноги в ссадинах, крови, губы – сплошная запекшаяся рана.

А сколько девчонок, умерших от голода, расстрелянных фашистами, навсегда остались у этих безымянных немецких дорог!

Наконец пригнали нас в город Вецлер. Там я два месяца работала на биноклевой фабрике. Вместе со мной была и моя подруга Малашенко Варвара. (Несколько лет назад оттуда прислали мне 1000 евро, а с цемзавода – 900 евро. Да разве можно измерить деньгами те лишения, которые терпели узники!).

Освободили нас американцы. А было это так.

27 апреля 1945 года в город Лимбург въехали американские танки. Помню, что дорожное покрытие превратилось в мелкую крупу. Танкисты улыбались и махали нам руками, что-то радостно кричали. Мы поняли, что это свобода.

Как сейчас вижу: из последнего танка вышел американец и отдал какой-то приказ. Сразу же нам стали раздавать еду: консервы, шоколад, галеты. На работу никто не гнал. Так, словно в раю, мы прожили две недели. Девчата фотографировались на память. Потом приехали машины, и всех нас отправили к Эльбе. Охраняли нас темнокожие американские солдаты.

С другой стороны реки подошла наша армия, но через мост на противоположный берег не разрешалось пропускать никого. Тогда без договоренности с советскими войсками американцы повезли нас на Ризу. Там, в поле, были какие-то постройки вроде навесов. С неделю мы жили под этими навесами. А кормили нас уже русские солдаты, т.к. союзники уехали.

После отправили всех в г.Лигницу, определили на работу. Я в подсобном хозяйстве части доила коров, а подружка Варя молотила зерно.

Сотни эшелонов с людьми и техникой ждали отправки в Союз. Бывшие узницы возвращались в разные сроки. Мы с Варей Малашенко приехали домой 22 июня 1946 года. В последний год своего пребывания в Германии я уже писала родным письма, и они знали о моей судьбе.

Но всякий раз, как только кто-то из репатриантов возвращался, мать тут же бежала к нему. Расспрашивала обо мне и приходила домой уже просветленная.

Добирались мы из Германии поездом. Деньги на дорогу были.

Вот и родные Коммунары! Попутного транспорта нет, автобусы не ходят. Навстречу из Боханов, за 25 километров, вышли наши с Варей сестры Лиза и Анисья.

Хотелось целовать и обнимать родную землю, плакать и смеяться от счастья. Живы остались!

Мать побежала навстречу, как только ей сообщили, что мы уже в селе. Добежала до сельсовета и упала без чувств.

Родную деревню мы не узнали: почти половина дворов и церковь сгорели. Наш дом уцелел. Отец не ушел, как все остальные, в лес, а прятался под берегом Беседи, недалеко от дома. Немцы узнали, что дочь Кученковых в Германии, и не стали поджигать нашу хату. Улица Слобода чудом уцелела.

В день моего возвращения сосед Савостенко Явмен Павлович сажал возле дома дубки. Это было так символично! А сегодня, через 60 лет, они вон какие вымахали! Красавцы, богатыри! Так и живем мы с ними все эти годы рядом, под мирным небом.

После возвращения из неволи отдыхать не пришлось. Пошла на колхозную ферму коров доить, потом телят смотреть – 44 года трудового стажа.

Получаю хорошую пенсию, дети помогают. С мужем Федором Петровичем Семочкиным мы уже 55 лет вместе. Вместе пережили горе: в 63 году утонул в реке наш восьмилетний сын Вася, наш первенец. Дочери Надежда и Татьяна живут в столице, подарили нам двух внуков, двух внучек, и правнучка есть.

Часто собираемся всей семьей. Дети и внуки любят деревню, лес, речку.

А когда в доме тихо, я достаю фотографии и вспоминаю своих подружек, с которыми довелось пережить в Германии горькое время неволи.

Многие уже давно покинули этот мир, но для меня они живы, как жива память о нашей юности, опаленной войной...

20.01.2009 д.Боханы

На удивление богатым оказался семейный фотоальбом Анны Ефимовны, в котором хранились реликвии: карточки многочисленных родственников еще со времен русско-японской войны 1904-1905 гг., Первой мировой, эпохи послевоенного строительства и коллективизации.

Сколько интересных лиц, ставших воплощением своей эпохи!

А ведь для некоторых это были первые или последние фотографии в их жизни. Война, грянувшая 22 июня 1941 года, расколола жизнь на «до» и «после». Многие так и не узнают, что же такое «после».

Цепкая память Анны Ефимовны достает из самой глубины своей десятки имен и фамилий. Высокий, скрипучий голос озвучивает трагические эпизоды жизни. Трясущиеся руки перебирают фотокарточки далеких подруг, вместе с которыми до дна выпила горькую чашу узницы, угнанной на принудительные работы в Германию.