– Мне едва исполнилось пятнадцать лет, как деревню оккупировали немцы. Старшей сестре Прасковье - 17, брату Григорию 13 лет- все в самом красивом возрасте. Но война ворвалась не только в наши судьбы- людям разных поколений было не сладко в годы оккупации.

Отец мой Яков Кузьмич работал перед войной продавцом в магазине, в армию не был мобилизован, и когда пришли немцы, все время держал связь с партизанами. Жили мы тогда на улице Городской, недалеко речка, лес. Часто приходили партизаны. Бывало, мать напечет хлеба, а он только некоторое время полежит, остынет. Ночью придут партизаны, заберут. Мама скажет: «Ничего, я вам, дети, преснаков напеку - целы будем». Одежду, обувь в отряд передавали. Соседи у нас были очень хорошие: знали, что мы держали связь с партизанами, но никто не выдал.

Полицаями и старостой составлялись списки для набора в Германию. Прошло уже два набора, но нас пока не трогали. К концу лета 43 года и немцы, и полицаи будто озверели: чувствовали они свой конец.

В начале сентября, числа 3-его или 4-ого, рано утром пришел полицай Сыроежкин Иван и сказал отцу: «Готовь дочку в Германию!».

Родители застыли в растерянности. Чтобы я не успела никуда скрыться, почти тут же за мной явились еще два полицая, приказали быстро собирать вещи. Откуда-то пригнали подводу. Мать, плача, положила кусочек сала, хлеба, кое-какую одежонку.

Уже в Хотимск, где нас держали под стражей в здании бывшей еврейской школы, отец принес овчинный полушубок, передал мне. Потом этот полушубочек сослужил добрую службу: в холодное время в Германии он согревал не только меня, но и спасал от холода моих подруг.

9 сентября посадили на машины, чтобы везти в направлении Коммунар.

Родители пришли из Боханов в надежде, что, может, отпустят их детей. Некоторые родственники ждали у немецкого штаба, который находился на краю нашей деревни.

Всего лишь минуты на 2-3 остановились машины у села. Мой дедушка Кузьма Яковлевич, добрый старичок, пришел попрощаться со мной, но споткнулся на дороге, упал, заплакал, бедный. Он думал, что видит меня в последний раз. А сколько плакали мы!

Через Коммунары повезли на станцию Климовичи. Там загнали в вагон для перевозки скота, битком набили. С нами было несколько партизан, которых немцы недавно поймали (потом эти мужики убежали из вагона где-то на Полесье вместе с несколькими девушками из Западной Белоруссии).

Не помню, сколько дней нас везли. От тоски не хотелось мне ни есть, ни пить. Ехали через Польшу и Восточную Германию. Из вагонов не выпускали. Привезли куда-то, говорят: «Это Лоторингия». Потом везли на машинах. Обессиленные, голодные, мы рады были сорвать на ходу яблоко с дерева (вдоль дорог в Германии было очень много фруктовых деревьев). Однажды машина остановилась, и мы набросились на ежевику, порезали себе руки и ноги. Почему-то стали болеть ноги, мы ведь почти все босые были. То ли от сырости, то ли от климата лопалась кожа на ногах, текла кровь. Сначала отправили нас в фильтрационный лагерь, где каждого, как и положено у немцев, взяли на строгий учет, выдали личный номер. До сих пор помню свой номер – 2563, а у подруги Шуры Костюшкиной – 2562. На рукаве нашивка «ОST».

Попала я на завод в город Райнбах. Здесь делали и цемент, и бумагу.

Жили мы в бараках за колючей проволокой, спали на нарах. Шура почему-то боялась спать одна и часто ночью приходила ко мне, но это не разрешалось, нас могли бы за такое наказать. Подъем всегда в 6 часов утра. Немец открывал двери в барак, будил криком. Быстро умывались и завтракали, если это можно было назвать завтраком: кружка несладкого чая и ничего больше. Выпиваем эту кипяченую воду – и на работу.

Я на носилках переносила щебенку для раствора. Иногда удавалось возить её на тачке с двумя ручками – это было намного легче. В такие минуты руки, превратившиеся в сплошную незаживающую рану, немного отдыхали. Все тело болело, ныла спина, но не дай бог упасть или серьезно заболеть- тогла конец! А еще нам делали какие-то уколы и брали кровь. Никто ничего не объяснял: славяне ведь для немцев и не люди вовсе были.

Молодые девчонки, мы в изгнании не понимали, что такое “не хотеть есть”. Есть хотелось днем и ночью, даже во сне.

На обед отводился 1 час. Давали баланду: брюква, капуста плавает в воде, никакого мяса или косточки и в помине не было. Мы это пойло пили прямо из мисок. Кусочек хлеба да малюсенький, с ноготок, кубик маргарина, как правило, испорченный, позеленевший. На ужин- одна вареная картофелина в кожуре, и то не всегда.

Рабочий день 12-14 часов. К концу смены мы едва могли самостоятельно передвигаться и боялись одного- упасть и потерять сознание. А ведь многие падали в голодные обмороки, из-за болезни. Их тут же куда-то увозили, и больше они не возвращались. Немцы очень опасались инфекций и, наверное, добивали заболевших.

Работали с нами и семейные, правда, жили они в отдельном бараке. Я подружилась с девушкой из Полесья Кашеед Марией. До этого она находилась в каком-то страшном лагере на болоте. Там почти все умерли, а их, уцелевших, отправили в Германию.

Пробовали нас посылать на работы к хозяевам. Мы вязали жито в снопы, сушили сено, делали все, что прикажут. Здесь уже давали нам хлеб. Почему-то хозяева просили выбрать для них девчат с Могилевщины, говорили, что хорошо работают.

К весне 45 года мы уже знали, что фронт близко, наша армия освобождает Европу.

Американцы стали чаще бомбить, и мы уже больше времени проводили в бомбоубежище, куда прятались под вой сирены.

Однажды после сигнала “отбой” возле выхода из убежища немцев не оказалось, и мы ринулись сначала в столовую, потом взломали склад, похватали там одежду какую-то, обувь (деревяшки), одеяла. Немцы вскоре появились, все отняли, избили каждого, у кого обнаружили хоть какой-то “трофей”. Мы с Шурой одежду успели утопить в реке, а деревяшки разбили о рельсы и камни, выбросили- чудом избежали расправы.

А бомбежки продолжались. 4 апреля 1945 года целую ночь грохотала канонада, а мы прятались в бомбоубежище. Утром выходим – жуткая тишина. Бараки разрушены, нет полздания столовой. Немцы покинули лагерь – сбежали.

Откуда-то сверху, с горы, спускались люди, что-то радостно кричали. Это были американцы, много темнокожих.

Мы попрятались в оставшиеся бараки. Вдруг заходит темнокожий человек и... протягивает мне шоколадку (я тогда очень худенькой была, видно, жалко ему меня стало).

Более десяти дней мы отдыхали, отъедались. Потом всех на грузовиках повезли к Эльбе. Там уже передали нас советским войскам. Каждого брали на учет и стали готовить к отправке на родину.

Сразу после освобождения один наш солдат дал мне листочек бумаги и карандаш и сказал, чтобы я написала родным письмо. Я так и сделала. И представляете, письмо дошло!

Сестра получила его ещё весной и побежала через всю деревню на поле, где женщины перебирали картошку. Читали все и плакали, поздравляли родных.

Как мало, оказывается, надо для счастья – три строчки: “Жива, здорова, скоро приеду”.

Приехала я в родные Боханы в августе 1945 года и сразу на работу в колхоз. Некогда отдыхать было: все разрушено, нужно поднимать хозяйство. Всю жизнь в колхозе. Муж рано ушел из жизни. Выросли дочь и два сына, получили образование, 5 внуков,6 правнуков. Дети и внуки заботятся обо мне- только живи да радуйся, но здоровья нет. А воспоминания порой нахлынут – похолодеет все внутри.

25.01.2009 д.Боханы